Неточные совпадения
«Ты хозяйский
сын?» —
спросил я его наконец. — «Ни». — «Кто же ты?» — «Сирота, убогой». — «А у хозяйки есть дети?» — «Ни; была дочь, да утикла за море с татарином». — «С каким татарином?» — «А бис его знает! крымский татарин, лодочник из Керчи».
— А вы кто сами-то изволите быть-с? —
спросил, вдруг обращаясь к нему, Разумихин. — Я вот, изволите видеть, Вразумихин; не Разумихин, как меня всё величают, а Вразумихин, студент, дворянский
сын, а он мой приятель. Ну-с, а вы кто таковы?
Иногда придет к нему Маша, хозяйская девочка, от маменьки, сказать, что грузди или рыжики продают: не велит ли он взять кадочку для себя, или зазовет он к себе Ваню, ее
сына,
спрашивает, что он выучил, заставит прочесть или написать и посмотрит, хорошо ли он пишет и читает.
— Это кто же?
Сын? —
спросил Левин.
— Что, батюшка, сошники-то я приказывал взять, принес, что ли? —
спросил большой ростом, здоровенный малый, очевидно
сын старика.
— Сережа? Что Сережа? — оживляясь вдруг,
спросила Анна, вспомнив в первый paз зa всё утро о существовании своего
сына.
Алексей Александрович погладил рукой по волосам
сына, ответил на вопрос гувернантки о здоровье жены и
спросил о том, что сказал доктор о baby [ребенке.].
Дождавшись конца кадрили, Ситников подвел Аркадия к Одинцовой; но едва ли он был коротко с ней знаком: и сам он запутался в речах своих, и она глядела на него с некоторым изумлением. Однако лицо ее приняло радушное выражение, когда она услышала фамилию Аркадия. Она
спросила его, не
сын ли он Николая Петровича?
Арина Власьевна не замечала Аркадия, не потчевала его; подперши кулачком свое круглое лицо, которому одутловатые, вишневого цвета губки и родинки на щеках и над бровями придавали выражение очень добродушное, она не сводила глаз с
сына и все вздыхала; ей смертельно хотелось узнать, на сколько времени он приехал, но
спросить она его боялась.
— Имеете вы известие от вашего
сына? —
спросил я ее наконец.
У одного отца было два
сына. Он сказал им: «Умру — разделите всё пополам». Когда отец умер,
сыновья не могли разделиться без спора. Они пошли судиться к соседу. Сосед
спросил у них: «Как вам отец велел делиться?» Они сказали: «Он велел делить все пополам». Сосед сказал: «Так разорвите пополам все платья, разбейте пополам всю посуду и пополам разрежьте всю скотину». Братья послушали соседа, и у них ничего не осталось.
На другой день богатый купец встречает бедного и рассказывает свое горе, что у него
сын пропал, и
спрашивает: «Не видал ли, не слыхал ли?»
— Вчера гимназист застрелился, единственный
сын богатого купца. Родитель — простачок, русак, мать — немка, а
сын, говорят, бомбист. Вот как, — рассказывала она, не глядя на Клима, усердно ковыряя распятие. Он
спросил...
— Черти драповые, сукины
сыны! Ведь я же вас
спрашивал? Свисти, рыло! Юнус, подваливай к берегу!
Заметив, что взрослые всегда ждут от него чего-то, чего нет у других детей, Клим старался, после вечернего чая, возможно больше посидеть со взрослыми у потока слов, из которого он черпал мудрость. Внимательно слушая бесконечные споры, он хорошо научился выхватывать слова, которые особенно царапали его слух, а потом
спрашивал отца о значении этих слов. Иван Самгин с радостью объяснял, что такое мизантроп, радикал, атеист, культуртрегер, а объяснив и лаская
сына, хвалил его...
Заглянув в глаза
сына, она, улыбаясь,
спросила...
— Понимаю-с! — прервал его старик очень строгим восклицанием. — Да-с, о республике! И даже — о социализме, на котором сам Иисус Христос голову… то есть который и Христу,
сыну бога нашего, не удался, как это доказано. А вы что думаете об этом, смею
спросить?
Спивак относилась к
сыну с какой-то несколько смешной осторожностью и точно опасаясь надоесть ему. Прислушиваясь к болтовне Аркадия, она почти никогда не стесняла его фантазии, лишь изредка
спрашивая...
— Почему ты не ложишься спать? — строго
спросила Варвара, появляясь в дверях со свечой в руке и глядя на него из-под ладони. — Иди, пожалуйста! Стыдно сознаться, но я боюсь! Этот мальчик…
Сын доктора какого-то… Он так стонал…
— Пермяков —
сын владельца гастрономического магазина? —
спросил Самгин.
Кабанова. Ты бы, кажется, могла и помолчать, коли тебя не
спрашивают. Не заступайся, матушка, не обижу, небось! Ведь он мне тоже
сын; ты этого не забывай! Что ты выскочила в глазах-то поюлить! Чтобы видели, что ли, как ты мужа любишь? Так знаем, знаем, в глазах-то ты это всем доказываешь.
Мы
спрашиваем об этом здесь у японцев, затем и пришли, да вот не можем добиться ответа. Чиновники говорят, что надо
спросить у губернатора, губернатор пошлет в Едо, к сиогуну, а тот пошлет в Миако, к микадо,
сыну неба: сами решите, когда мы дождемся ответа!
«Вы нанимаете этого негра?» —
спросил я
сына Бена.
«Псаменит! Господин твой Камбиз
спрашивает: отчего, когда дочь твою осрамили и
сына вели на смерть, ты не плакал, а нищего, и вовсе не родного, так пожалел?»
Она умоляет, она не отходит, и когда Бог указывает ей на пригвожденные руки и ноги ее
сына и
спрашивает: как я прощу его мучителей, — то она велит всем святым, всем мученикам, всем ангелам и архангелам пасть вместе с нею и молить о помиловании всех без разбора.
А вот как: пусть
сын станет пред отцом своим и осмысленно
спросит его самого: „Отец, скажи мне: для чего я должен любить тебя?
— Жуешь? —
спрашивает Иона свою лошадь, видя ее блестящие глаза. — Ну, жуй, жуй… Коли на овес не выездили, сено есть будем… Да… Стар уж стал я ездить…
Сыну бы ездить, а не мне… То настоящий извозчик был… Жить бы только…
Так как у нас не
спрашивают ни у новорожденных, ни у детей, ходящих в школу, паспортов, то
сын мой и не имел отдельного вида, а был помещен на моем.
Человек осужден на работу, он должен работать до тех пор, пока опустится рука,
сын вынет из холодных пальцев отца струг или молот и будет продолжать вечную работу. Ну, а как в ряду
сыновей найдется один поумнее, который положит долото и
спросит...
Обед был большой. Мне пришлось сидеть возле генерала Раевского, брата жены Орлова. Раевский был тоже в опале с 14 декабря;
сын знаменитого Н. Н. Раевского, он мальчиком четырнадцати лет находился с своим братом под Бородином возле отца; впоследствии он умер от ран на Кавказе. Я рассказал ему об Огареве и
спросил, может ли и захочет ли Орлов что-нибудь сделать.
— Князь, — обратилась к нему вдруг Нина Александровна, — я хотела вас
спросить (для того, собственно, и попросила вас сюда), давно ли вы знаете моего
сына? Он говорил, кажется, что вы только сегодня откуда-то приехали?
— Какой
сын Павлищева? И… какой может быть
сын Павлищева? — с недоумением
спрашивал генерал Иван Федорович, с любопытством оглядывая все лица и с удивлением замечая, что эта новая история только ему одному неизвестна.
«Но через двадцать лет она сама пришла, измученная, иссохшая, а с нею был юноша, красивый и сильный, как сама она двадцать лет назад. И, когда ее
спросили, где была она, она рассказала, что орел унес ее в горы и жил с нею там, как с женой. Вот его
сын, а отца нет уже; когда он стал слабеть, то поднялся, в последний раз, высоко в небо и, сложив крылья, тяжело упал оттуда на острые уступы горы, насмерть разбился о них…
— Работай хорошенько, Гаврилушка, да смотри не балуй, по времени будешь таким же богачом, как и Марко Данилыч, — промолвил Герасим и
спросил Пелагею про третьего
сына.
«А ежели разлюбила?.. Прямо
спрошу у нее, как только увижусь… не по ответу — а по лицу правду узнаю. На словах она не признается — такой уж нрав… Из гордости слова не вымолвит, побоится, не сочли б ее легкоумной, не назвали бы ветреницей… Смолчит, все на душе затаит… Сторонние про сватовство знают. Если Митеньке сказано, отчего и другим было не сказать?.. Хоть бы этому Смолокурову?.. Давний приятель Зиновью Алексеичу… Нет ли
сына у него?..»
Между прочим, и по моему поводу, на вопрос матушки, что у нее родится,
сын или дочь, он запел петухом и сказал: «Петушок, петушок, востёр ноготок!» А когда его
спросили, скоро ли совершатся роды, то он начал черпать ложечкой мед — дело было за чаем, который он пил с медом, потому что сахар скоромный — и, остановившись на седьмой ложке, молвил: «Вот теперь в самый раз!» «Так по его и случилось: как раз на седьмой день маменька распросталась», — рассказывала мне впоследствии Ульяна Ивановна.
Один молодой человек, развязный и красивый, в фуражке с приплюснутыми полями, лихо надетой набекрень, в шелковой рубашке, опоясанной шнурком с кисточками, тоже повел ее с собой в номера,
спросил вина и закуску, долго врал Любке о том, что он побочный
сын графа н что он первый бильярдист во всем городе, что его любят все девки и что он из Любки тоже сделает фартовую «маруху».
— Что ж за место такое? — с любопытством
спрашивал у
сына Трифон.
— Ох, Господи Иисусе Христе,
сыне Божий!.. Пресвятая Владычица Богородица!.. Илья пророк!.. Никола милостивый!.. — умиленно взывала старушка, не зная, про что бы еще
спросить у грамотея.
— Что ж это такое? Разве ему ты неугоден стал?.. Ненадобен?.. Говори прямо, прогнал, что ли? — резко
спросил Трифон у
сына.
— Да за что ж это, ваше благородие? —
спросил Трифон Лохматый. — Кажись, за
сыном дурных дел не видится.
— Рада бы не слушать, да молва, что ветер, сама в окна лезет, — отвечала Аксинья Захаровна. — Намедни без тебя кривая рожа, Пахомиха, из Шишкина притащилась… Новины [Новина — каток крестьянского холста в три стены, то есть в 30 аршин длины.] хотела продать… И та подлюха
спрашивает: «Котору кралю за купецкого-то
сына ладили?» А девицы тут сидят, при них паскуда тако слово молвила… Уж задала же я ей купецкого
сына… Вдругорядь не заглянет на двор.
— Куда Бог несет? —
спросил Трифон у
сына, когда тот перездоровался со всеми.
— Где был-побывал? Откудова Бог несет? —
спрашивал Трифон Лохматый, здороваясь с
сыном.
— Не может быть того, чтоб Трифонов
сын воровскими делами стал заниматься, — молвил Михайло Васильич. — Я у Патапа Максимыча намедни на хозяйкиных именинах гостил. Хорошие люди все собрались… Тогда впервые и видел я Алексея Лохматого. С нами обедал и ужинал. В приближеньи его Патап Максимыч держит и доверье к нему имеет большое. Потому и не может того быть, чтоб Алексей Лохматый на такие дела пошел. А впрочем, повижусь на днях с Патапом Максимычем,
спрошу у него…
— Аль притомился? —
спросил у
сына Трифон. — Ишь глаза-то у тебя как слипаются.
Потом
спрашивает по-латынски: «Чей ты?» Я и отвечаю тоже по-латынски, что я
сын диакона Сирийского в селе Лебединском.
«Приезжает ко мне дама, просит навестить ее больного
сына. Еду. Небольшая, но очень уютная и милая квартирка; сын-гимназист лежит в тифе. Я
спрашиваю, лечил ли его кто-нибудь раньше. Мать брезгливо поморщилась.
— Погоди, — ответил Скальский. — На следующее утро иду в корпус.
Спрашиваю швейцара: как мне увидеть
сына? «Ступайте, говорит, ваше благородие в мертвецкую»… Потом… рассказали: умер ровно в одиннадцать ночи… — И значит — это его я не пустил в комнату. Душа прилетала прощаться…